мая 1950 г.

Приятные ощущения: прогуливаясь

годня рано утром в Парке, я заме-

ил в кустарнике полосатую кошку,

торая дивно вписывалась в бледный

тренний свет и тени от мокрой лист-

ы. Как органична природа! Я был

арован, заключен в магический круг,

зволен, восприимчив, несведущ.

В эту минуту подумал: как сладост-

но умереть. Мое сокровище, о, если бы мы

смогли умереть вместе. Когда б не мое

Призвание, которое мне, и только мне,

толь таинственно предначертано испо-

ить. Но кто твои друзья? И где же

ни?

Не отступайтесь от задуманного. Я

т. д. и т. п.

Это письмо – «Гвардейцу»?

Да, я это сделал. Я его отправил!!

Но…

Эта последняя запись от второго мая разозлила мая 1950 г. меня больше всех остальных выдержек из дневника Квентина Оливера. Она была дословным повторением отрывка из «Уоррендера Ловита», где, по моей воле, выдуманный мною Прауди обнаруживает это нелепое письмо, отправленное гречанке, которая нашла его совсем не нелепым.

Когда злость, вызванная столь бандитским налетом на моего «Уоррендера Ловита», поутихла, я вложила странички дневника в тот же конверт, а конверт упрятала на самое дно сумочки, решив никогда с ним не расставаться. Как бы ни пришлось мне потом использовать содержание этих отрывков, я почувствовала облегчение, твердо убедившись в том, о чем смутно подозревала. К тому же меня очень забавляла мысль, как сэр Квентин мая 1950 г. обнаружит в своем дневнике недостающие страницы. Я была уверена, что он решит, будто я наняла профессионального взломщика. От души над этим посмеявшись, я, столь счастливая, погрузилась в сон.

На другое утро у меня состоялось собеседование на Би-Би-Си относительно места, которого я не получила. Меня усадили за длинный стол в комнате правления, и масса людей принялись задавать мне массу вопросов. Но у меня не оказалось необходимого опыта, и, как сформулировал самый старый из присутствовавших на собеседовании мужчин, я вряд ли отдавала себе отчет в том, что запрошенные мною шесть фунтов в неделю соответствовали тремстам фунтам в мая 1950 г. год. Я сказала, что, по моим подсчетам, это соответствует тремстам двенадцати фунтам. Как бы то ни было, меня не приняли на работу. Конечно, я тогда выглядела не лучшим образом. Несколько лет спустя, когда моя судьба переменилась и я писала для Би-Би-Си, мои новые друзья из постановочного отдела наткнулись на папку с делами, где это собеседование было должным образом зафиксировано, и оно всех нас развеселило.

Я перепечатала странички из дневника сэра Квентина и около пяти вечера отправилась с ними на Халлам-стрит.

Он, несомненно, был сумасшедшим. Именно это, я уверена, и хотела сообщить мне Эдвина, отдавая вырванные листки мая 1950 г..

– Леди Эдвина почивает, – сказала Берил Тимс. – Но можете больше не утруждать себя визитами, вам от них никакого проку не выйдет. Мы тут кое-что выяснили – знаете что? Мы обнаружили, что у нее совсем нету денег, ей нечего никому завещать. Она купила себе ренту и, когда умрет, денежки умрут вместе с ней. Она такая хитрюга, право слово. Сэр Квентин только что это выяснил. Ее состояние – одни сказки.



Я давно уже знала об этом; однажды в воскресенье, когда мы с Солли катили ее в кресле, она мне сообщила:

– Я вышла замуж из-за денег.

– Считаю, Эдвина, что с вашей стороны мая 1950 г. это было очень безнравственно, – сказал Солли.

– Не понимаю почему. Муж тоже женился на мне из-за денег. Мы были нежной супружеской парой. У нас было кое-что общее: во-первых, вкус к дорогим вещам, во-вторых, отсутствие денег.

Затем она между делом сболтнула, что Квентин «для всех оказался неожиданностью» и что «его отец, настоящий понятно», обеспечил сына и немного – Эдвину. Так что у нас имелись кое-какие представления о родословной Квентина. Эдвину мы ни о чем не расспрашивали, чтобы не испортить объяснениями очаровательную недосказанность этой истории.

– Ни пенса, – продолжала Английская Роза, – помимо ренты, которой ей едва хватает на содержание и на мая 1950 г. сиделку.

Именно в эту минуту из кухни появилась мисс Фишер:

– Здравствуйте, Флёр. Леди Эдвина вам очень обрадуется. Она сейчас встает к чаю.

Я сказала, что приду, как только поговорю с сэром Квентином.

Мисс Тимс заявила:

– Вам нужен сэр Квентин? Знаете…

Я открыла дверь в кабинет – он сидел за письменным столом, уставясь в пространство.

– Где же ваша новая секретарша? – сказала я.

– А, мисс Тэлбот. Я… Ей пришлось рано уйти домой.

Он жестом указал мне на стул. Я не стала садиться.

– Прочтите, – сказала я, положив перед ним перепечатанные странички из дневника.

Он взглянул на верхний листок и спросил:

– Откуда это мая 1950 г. у вас?

– Из вашего дневника. Страницы у меня.

– Как вы добрались до моего дневника?

– С профессиональной помощью. Оригиналы заперты в банковском сейфе. Может быть, на семьдесят лет, а может, и нет.

Он встал и принялся расхаживать по комнате, что-то там приводя в порядок. Остановился и посмотрел на другие перепечатанные странички. Рассмеялся:

– Ну, этот дневник не более чем шутка. В нем нет ничего серьезного.

Я сказала:

– Вам придется обратиться к психиатру. Это во-первых. Во-вторых, вы должны распустить «Общество автобиографов». Если до конца месяца вы не сделаете того и другого, будет скандал.

– Ну, по этому вопросу нужно послушать, что мая 1950 г. скажут сами члены «Общества».

Я оставила его в кабинете и пошла в гостиную к Эдвине – она сидела, обложенная подушками и закутанная в индийскую шаль, дожидаясь чая. Вошел сэр Квентин, держа в руках книжку в кожаном переплете – его дневник. Берил Тимс следовала за ним.

– Матушка, – произнес он, – я хочу, чтобы вы знали: ваша приятельница мисс Флёр Тэлбот – не наша приятельница. Она принадлежит к преступному миру. Она наняла вора-профессионала, чтобы он проник в этот дом и извлек несколько страниц из моего личного дневника. Она сама призналась. Мисс Фишер, у вас ничего не пропало? Целы ли драгоценности леди Эдвины?

Эдвина мая 1950 г. встала и налила на пол.

– Мисс Тэлбот, я вынужден попросить вас из этого дома.

– Попросить – отчего же не попросить, – сказала Эдвина. – Только за дом плачу я. А твой дом, Квентин, за городом.

Мисс Фишер стала подтирать пол вокруг Эдвины, и та наконец согласилась, чтобы ее отвели в спальню, помыли и переодели. Я осталась дожидаться в гостиной и взяла бутерброд. Сэр Квентин тем временем молча мерил меня взглядом, а Берил Тимс передвинула блюдо с бутербродами, чтобы я не смогла до них дотянуться.

В дверь позвонили, Берил Тимс пошла открывать.

– Вы демон, – сказал сэр Квентин. – Ваше восхищение Джоном Генри Ньюменом мая 1950 г. – сплошное лицемерие. Разве он не использовал своего влияния, чтобы собрать вокруг себя кружок преданных духовных последователей? Разве я не имею права поступить так же?

– Но вы же знаете, что спятили, – сказала я. – Желание властвовать над другими родилось у вас еще до того, как появилась я и напомнила вам о существовании Ньюмена. Вы прочитали мой роман, но совсем недавно. Вы должны обратиться к психиатру и ликвидировать «Общество».

Из прихожей донеслись голоса. Я пошла попрощаться с Эдвиной и, проходя мимо, увидела, что это прибыли баронесса Клотильда и отец Дилени, чудовищно похудевшие, но отнюдь не жалкие. Эта парочка всегда отличалась самонадеянностью и мая 1950 г. высокомерной глупостью.

В комнате у Эдвины, где сиделка копалась в гардеробе, подыскивая очередное чудесное платье, я сказала:

– Я велела ему сходить к врачу по психам и разогнать свою труппу.

– И правильно сделали, – согласилась Эдвина. – Когда я познакомлюсь с вашим другом Уолли?

– На днях я это устрою.

– Уолли и Солли, – прохихикала она с удовольствием. – Вам не кажется, нянечка, что эти имена составляют славную пару?

– Очень славную. Как в цирке. – Затем мисс Фишер обратилась ко мне: – Меня беспокоит «Декседрин».

Я не совсем поняла, о чем идет речь, и решила, что она имеет в виду лекарство для Эдвины.

– Хотите, – сказала я, – я возьму мая 1950 г. рецепт и…

– Нет, нет. Это «Декседрин», который сэр Квентин дает своим друзьям. Разве вам он его не давал?

– Мне – нет.

– А другим дает. В больших дозах препарат может быть опасен.

– Они все совершеннолетние. Мне их не жалко. Уж они-то, конечно, могут сами о себе позаботиться.

– И да, и нет, – сказала сиделка, добрая душа.

Эдвине не терпелось надеть свое фиолетовое платье.

– Они все постятся. Кроме него самого и Тимс. И мы тоже любим покушать, верно, нянечка?

– «Декседрин», – объяснила сиделка, – подавляет аппетит, но сказывается на мозге.

– Фигуру себе сохраняют, – взвизгнула Эдвина. – Они рехнутся.

– У каждого из них, вероятно, есть знакомые, – сказала мая 1950 г. я. – Предполагаю, у них есть и знакомые, и родственники, которые заметят, если они заболеют.

– Все еще в самый раз, – сказала Эдвина, оглаживая платье.

– Доказать тут ничего не докажешь, – сказала мисс Фишер, – но я-то знаю. Эти несчастные…

– Они не младенцы, – сказала я.

Я думала о моем романе «Уоррендер Ловит»; теперь по милости Квентина Оливера я лишилась издателя. Мне обрыдло его сборище кретинов, потакающих собственным слабостям; я подумала о Мэйзи Янг, у которой столько возможностей в жизни, а она готова от них отказаться ради безумного духовного наставника; и о баронессе Клотильде дю Луаре, до того помешанной на привилегиях, что она не мая 1950 г. в состоянии распознать и отвергнуть маньяка.

Я вернулась домой и приоделась к свиданию с Уолли – мы собирались пойти куда-нибудь пообедать. Но про Халлам-стрит я ему ни словом не обмолвилась. Вместо этого я рассказала о Би-Би-Си, а он в свою очередь, не помню уже, в какой связи, поведал мне о демобилизации, как они с приятелем отправились в армейский центр, представлявший собой кучу бараков, выбирать себе штатскую одежду. Уолли подробно описал ассортимент и покрой имевшихся там костюмов. Он выбрал пиджак из твида и фланелевые брюки.

– Вполне приемлемо, – заметил Уолли в своей небрежной уравновешенной манере.

Было мая 1950 г. приятно сознавать, что в жизни есть кое-что помимо «Уоррендера Ловита» и «Общества автобиографов». Однако в действительности мои мысли отчасти витали в другом месте. Я рвалась домой к книге Ньюмена. Мне хотелось понять, что такого они способны в нем для себя находить. Меня интересовало отношение к Ньюмену всей этой компании.

Но Уолли зашел ко мне выпить на сон грядущий. Ему нравилась моя забитая книгами комната.

– На улице какая-то пьянчужка распевает «За счастье прежних дней», – заметил он. – Ей, похоже, очень весело, а?

Я предоставила ей петь в свое удовольствие.

Я еще не успела встать, как поутру заявилась Дотти мая 1950 г.. У нее достало наглости прихватить свою черную сумку с вязаньем – на сей раз это был темно-зеленый свитер.

– Я приходила вчера вечером. У тебя горел свет.

– Знаю.

– Ты была с Лесли?

– Пошла к черту!

– Послушай, – сказала Дотти, – что я тебе сообщу. Сэр Квентин всем велел отправляться в его дом в Нортумберленде. Он говорит, что здесь, в Лондоне, нам угрожают гонения и он намерен превратить свой дом в нечто вроде обители.

– Как Ньюмен в Литтлмуре?

– Именно. Придется тебе признать, что сэр Квентин стремится к чему-то стоящему.

Я не могла усмотреть ни малейшего сходства между Ньюменом и его группой оксфордских англокатоликов мая 1950 г., ведущими аскетическую жизнь в своем литтлмурском убежище, и сэром Квентином с его сборищем психопатов. Ньюмен действительно подвергался настоящим религиозным и политическим гонениям за свои взгляды; верно и то, что возникавшему у него ощущению преследования не всегда находилось объяснение. Никаких других точек сближения между Ньюменом и шарагой с Халлам-стрит не имелось. Я сказала Дотти:

– Можно подумать, что Квентин Оливер только и знает две книги – «Оправдание» Ньюмена да моего «Уоррендера Ловита». Он одержимый.

– Он считает тебя ведьмой, злым духом, ниспосланным, чтобы сообщить его жизни новые смыслы. Он призван обращать зло в добро. По-моему, в его словах глубокое содержание мая 1950 г., – сказала Дотти.

– Во всяком случае, можешь поставить чайник, – сказала я, – я еще не завтракала.

Она налила чайник и поставила на газовую конфорку.

– Все поедут в Нортумберленд, кроме меня.

– Тебе, разумеется, придется остаться и осчастливить Ревиссона Ланни, – сказала я.

– Лесли был тут вчера вечером?

– Мое дело, – сказала я.

– Но мой муж, – возразила Дотти. – Мой собственный.

– Ну и сдавай его напрокат с почасовой оплатой.

– Жаль, что я не поеду в Нортумберленд, – сказала Дотти. – Сэр Квентин всех обзвонил в срочном порядке. Все едут. Мне звонила Мэйзи. Она едет. Отец Дилени…

– Давно я не слышала такой приятной новости, – сказала я. – А как с Эдвиной мая 1950 г.?

– Нет, ее не берут. Она останется в Лондоне с сиделкой. Заодно могу тебе сообщить, если ты еще не в курсе, что ей нечего завещать после своей смерти.

Не знаю, что подтолкнуло меня сказать это, но в ту минуту я подумала о своем персонаже, старухе Пруденс, которая унаследовала состояние Уоррендера:

– Она может пережить сына и унаследовать все его имущество.

– Ох, уж этот твой «Уоррендер Ловит», – заметила Дотти, заваривая чай.

– Ты принимаешь «Декседрин»? – сказала я.

– Нет, перестала. Врач запретил. Вообще-то я поэтому и не могу поехать в Нортумберленд. Сэр Квентин меня не возьмет.

– А Берил Тимс едет с ними мая 1950 г.?

– Конечно. На церемониях она выступает в роли первосвященника. Они отбывают в эту самую минуту. Не знаю, что и делать.

– Забыть их, – сказала я.

– Это ты легко забываешь.

– Нет, не легко. Когда-нибудь я напишу обо всем этом.

Мне вспомнился Челлини:

«Все люди всяческого рода… должны бы… своею собственною рукою описать свою жизнь…»

– Ты уже написала, – сказала Дотти, брякнув чашкой о блюдце. – Ты же знаешь, что твой «Уоррендер Ловит» – целиком про нас. Ты все это предвидела.

Когда она собрала вязанье и ушла, я открыла восхитительное «Оправдание» Ньюмена на нужной странице:

«…и понял, как обязан поступить, хотя меня равно пугало и мая 1950 г. само деяние, и вытекающее из него разоблачение. Я должен, сказал я, представить в истинном свете всю мою жизнь: я должен показать, каков я есть, чтобы можно было увидеть, кем я являюсь, и убить призрак, что бормочет моими устами. Хочу, чтобы меня знали как человека из плоти и крови, а не как пугало, обряженное в мои одежды…»

И положила книгу на стол рядом с моим Бенвенуто Челлини:

«Все люди всяческого рода, которые сделали что-либо доблестное или похожее на доблесть, должны бы, если они правдивы и честны, своею собственною рукою описать свою жизнь…»

Заглядывая то в одну из них, то мая 1950 г. в другую, я восхищалась обеими. И думала, что в свое время, когда месяцы, разделяющие осень 1949 года и лето 1950-го, отойдут в далекое прошлое, а за плечами у меня будет нечто «похожее на доблесть», я предам все это печати. Известия, принесенные Дотти, привели меня в состояние пронзительной радости. Мне требовалась работа, а моему роману – издатель. Но с отбытием «Общества автобиографов» я почувствовала, что наконец-то от него избавилась. Хотя на самом деле я еще не отделалась от сэра Квентина и его мелкотравчатой секты, но в нравственном смысле они уже находились вне меня, принадлежали объективной действительности. Когда-нибудь я о них напишу. Если мая 1950 г. же вдуматься, то в том или ином виде, нравилось это мне или нет, я с той поры и писала о них – тростнике, пошедшем на сырье для моих творческих заготовок.

Дата, которую я отмечаю как поворотный пункт в моей жизни, пришлась точно на середину двадцатого века – теплая, напоенная солнцем пятница, последний день июня 1950 года. Да, тот самый далекий день, когда я, прихватив бутерброды, пришла на старое закрытое кладбище в Кенсингтоне позавтракать и поработать над стихотворением, а молодой полисмен лениво подошел поглядеть, чем это я там занимаюсь. У него были четкие черты лица – как на памятниках жертвам войны. Я мая 1950 г. спросила: допустим, я нарушаю закон тем, что так вот сижу на надгробии, – в каком нарушении меня можно было бы обвинить?

– Пожалуй, в осквернении могилы и оскорблении усопших, – ответил он, – или в нарушении правил движения по дорожкам и создании неоправданных помех; можно было бы и в умышленной задержке в неположенном месте.

Я предложила ему бутерброд, но он отказался. Он только что пообедал.

– Могилы, верно, очень старые, – сказал полисмен. Он пожелал мне удачи и пошел восвояси. Я забыла, что за стихотворение писала в тот день; скорее всего, это был опыт в одной из строгих форм – рондо, триолета или вилланели; примерно в это время я мая 1950 г. работала еще и с повествовательным александрийским стихом, так что его тоже нельзя исключать; я всегда находила упражнения в различных размерах и формах ради них самих делом весьма увлекательным, а часто – и неожиданно – стимулирующим. Я тянула время, чтобы избавить себя от надоедливых приставаний домовладельца, мистера Алекзандера, по поводу своей захламленной комнаты.

Снимать большую комнату мне было не по средствам, я едва-едва могла позволить себе платить за маленькую. Я подыскала не ахти какую, но все же работу – давала отзывы на рукописи и читала гранки для издателя из Уоппинга, время от времени рецензировала сборники стихов и рассказов. И мая 1950 г. успешно продвигалась со своим вторым романом, «Днем поминовения», уже задумав третий – «Английскую Розу». Попытки Солли пристроить «Уоррендера Ловита» по-прежнему ни к чему не вели, и, говоря по правде, я потеряла надежду на его опубликование; теперь все мои упования были связаны с «Днем поминовения». Но от моих сбережений почти ничего не осталось, я понимала, что скоро придется нести свои книги к букинистам. Я отчаянно искала место с полной рабочей неделей.

Однако в тот день середины двадцатого века я особенно остро почувствовала, до чего прекрасно быть женщиной и писательницей в это время и в этом месте. Последние шесть недель я большей частью мая 1950 г. пребывала в угнетенном состоянии духа, но теперь это вдруг прошло, как бывает с депрессиями.

Суббота и воскресенье с Уолли у него в Марлоу по случаю отмены карточек на бензин двадцать седьмого мая оказались если и не полной катастрофой, то уж, безусловно, делом малоприятным.

Началось все прекрасно – перед самой поездкой я повела Уолли на Халлам-стрит позавтракать в обществе Эдвины. Сэр Квентин уже сбежал в Нортумберленд, оставив Эдвину с мисс Фишер и новой приходящей прислугой. Эдвина разоделась в нежно-голубое с отделкой из лебяжьего пуха, который изрядно полез за время нашего завтрака; тени у нее на веках повторяли мая 1950 г. ту же комбинацию цветов. Она, вероятно, готовила себя к завтраку не один час. Пальцы у нее были сплошь в кольцах, на ногтях – ослепительной яркости лак.

– Вы возлюбленный Флёр? – проорала она Уолли.

– Да.

– Она для вас слишком хороша.

– Понимаю, – ответил Уолли со свойственным ему добродушием.

Мы сидели за маленьким резным столиком в эркере ее миниатюрной гостиной. Она была радостно оживлена, чувствуя себя в квартире полной хозяйкой, и обворожила Уолли историями про покойного Артура Бальфура.[24] Когда я ее спросила, не собирается ли Берил Тимс остаться в Нортумберленде, она сказала: «Какая такая Берил?»

Наша следующая встреча с Эдвиной произошла на неделе – я мая 1950 г. вкатила ее, одетую во все черное и с нитками жемчуга вокруг шеи, в церковь, где состоялась заупокойная служба по ее сыну Квентину.

На пути в Марлоу Уолли заявил, что просто очарован Эдвиной.

– Я в твою Эдвину влюбился, – сказал он.

В Марлоу Уолли ждала неприятная неожиданность: женщина, что приходила убираться в доме, не появлялась там с последнего раза. Я заметила доказательства, что в тот раз он тоже приезжал не один, и это, думаю, расстроило его больше всего. На самом-то деле мне было все равно – сама по себе ситуация оказалась забавной, а любой непредвиденный поворот событий приводит меня в восторг. Но я мая 1950 г. не могла заставить себя не думать, кто была эта другая, и, примечая на полу зеленоватые, обгрызенные мышами корочки гренков, которые они тогда приготовили на завтрак, зеленое, с черным ободком по краю молоко в молочнике, а в раковине – пару кофейных блюдец и чашечек с запекшейся на донышке гущей, сухой и старой, я про себя высчитывала, когда это было: сколько недель тому назад, и как мы с Уолли встречались по будням с того времени. Пока Уолли стоял и ругался, я с непозволительным легкомыслием понесла свою дорожную сумку в спальню. Для одной пары простыни на постели выглядели слишком уж скомканными, и, словно по мая 1950 г. указанию опытного режиссера, верхняя часть синей хлопчатобумажной пижамы Уолли свисала со столбика кровати, тогда как штаны, аккуратно сложенные, лежали себе на крышке комода. Бутылка с остатками виски и два стакана, один со следами губной помады, с постановочной точки зрения воспринимались как перегиб, но от них некуда было деться. Мы убрались в доме и вышли перекусить.

Ближе к вечеру я без всякой видимой причины вдруг разнервничалась по поводу почти забытого «Уоррендера Ловита». Мне подумалось, а не могла бы я написать начальную сцену поудачнее. Я столько раз перепечатывала и перечитывала роман, что знала его едва ли не наизусть.

– Послушай, Флёр, – сказал мая 1950 г. Уолли. – Когда я с тобой, иногда происходит очень странная вещь – ты вдруг куда-то исчезаешь. Мне даже не по себе делается. Хоть я ничего и не говорю, но у меня часто возникает такое чувство, будто ты где-то в другом месте.

Я рассмеялась, зная, что он прав.

– Вспомнила о своем первом романе, «Уоррендере Ловите», он мне жить не дает, – сказала я.

– А ты не поддавайся. У меня тоже хватает сюжетов, только вот времени нету.

– Ты считаешь, что смог бы написать роман?

– Ну, было бы время, а там уж, осмелюсь сказать, можно лепить романы не хуже любого другого мая 1950 г..

Он отправился проведать уборщицу, выяснить, что с ней случилось. Он успел справиться с замешательством первых минут в неприбранном доме, но для меня этот конец недели уже потерял всякий интерес. Может, мы оба ожидали от него слишком многого. Любовь непредсказуема по самой природе – это так же верно, как любая прописная истина. Я и в мыслях была теперь настолько далека от происходящего, что в отсутствие Уолли всего лишь отметила – во всяком случае, он мне по душе.

Мы привезли с собой немного съестного. Я принялась накрывать к ужину, зажгла две свечи, но была так погружена в свои мысли, что сейчас вспоминаю только общее впечатление мая 1950 г. от его домика, не помню даже, что мы ели на ужин. Там, кажется, был патефон, и я ставила какую-то пластинку.

В голове у меня непостижимым образом царил «Уоррендер Ловит», начальная его сцена, когда мать Уоррендера, Пруденс, племянник Роланд и гнусная экономка Шарлотта ждут приезда Уоррендера, собравшись в гостиной его загородного дома.

Роланд вертит в руках маску южноамериканских индейцев из коллекции Уоррендера. Шарлотта забирает у него маску: «Ваш дядюшка не любит, когда трогают его игрушки». Жена Роланда Марджери, только что вышедшая в холл ответить на телефонный звонок, бросается из дому, садится в машину и укатывает в неизвестном направлении мая 1950 г.. Пруденс все время повторяет: «Куда отправилась Марджери?» и «Роланд, узнай наконец, что случилось с Марджери. Можешь взять велосипед». Роланд разглагольствует о счетных машинках – он ими торгует, получая комиссионные. Шарлотта заявляет, что ее не интересуют машинки. Ну ладно, говорит она затем, пусть счетные машинки. Все, продолжает она, идет к тому, что в этом доме скоро нечего будет считать, поскольку Уоррендер, при своих многочисленных нахлебниках, вылетит в трубу. Пруденс замечает, что эти машинки умеют еще и вычитать. Она говорит, что Уоррендер стал произносить слова на новый манер. Все обсуждают его новую манеру произношения: «танцывать» вместо «танцевать», «любапытна», «харош» вместо «хорошо». Шарлотта мая 1950 г. встревает со своим замечанием: «Так говорит мистер Прауди». «От ученого можно было бы ожидать речи пограмотней, – отвечает Пруденс. – Из этого, однако, можно понять, что Уоррендер и Прауди много общаются. Меня беспокоит Марджери – почему-то сорвалась с места и исчезла после этого телефонного звонка. Да и Уоррендеру пора бы уже приехать. Куда он подевался?»

Тут у меня Шарлотта подходит к окну: «Я слышу его машину». «Нет, я уверен, что это Марджери, – возражает Роланд. – У Уоррендера мотор стучит тум-та-та-тум, а у Марджери – как в этой машине: тум-тум-тум -та-та».

Пруденс произносит: «Роланд, сделай милость, оставь маску мая 1950 г. в покое. Уоррендер заплатил за нее бешеные деньги. Я знаю, что это подделка и Уоррендер – обманщик, но…» Входит Марджери. «Марджери, что с тобой?», «Господи, ей плохо, дайте ей выпить воды, неважно чего», «Марджери, что случилось? Это все из-за того звонка? Ты не пострадала?» Наконец, Марджери говорит: «Уоррендер пострадал. В автокатастрофе. Очень сильно. Звонили из полиции. Я была в больнице. Сперва не смогла даже его опознать. Лицо у него, лицо у Уоррендера…» Она проводит рукой по собственному лицу и продолжает: «У него, похоже, не осталось лица». Здесь Роланд выходит позвонить в больницу. Шарлотта: «Он умер?» Марджери: «Нет мая 1950 г., боюсь, он все еще без сознания». Тут Шарлотта, моя Английская Роза, цепляется к словечку «боюсь»: «Как это боитесь? Вы что, ему смерти хотите?»

Возвращается Роланд: «Он умер».

Подъехала машина Уолли, и он вошел улыбаясь:

– У миссис Ричардс была операция. Хорошо, что я к ней заглянул. Она не сможет работать еще пару недель. Так-то она – сама надежность, я знал, с ней что-то случилось. Впрочем, ничего серьезного, швов она мне не показала. Мужчины так всегда показывают.

Я сказала:

– Я говорила тебе, что «Общество автобиографов» перекочевало в Нортумберленд, в особняк к сэру Квентину?

– Да забудь ты про них, Флёр! Мерзкая была мая 1950 г. служба, и по тому, как ты говоришь, совсем не для тебя. У Эдвины с ними тоже ничего общего. Не повезло ей – вместо сына псих чокнутый. Но она такая старая, может, ей уже без разницы.

Тогда я решила изгнать «Уоррендера Ловита» из своих мыслей, для чего пустилась рассказывать Уолли о своем новом романе «День поминовения». По-моему, ему было достаточно интересно. Поужинав, мы пошли выпить в бар. Вернулись вдоль берега речки и сразу – в постель. У нас попросту ничего не получилось. Я так старалась не уходить в себя и не «исчезать» от Уолли, что слишком сосредоточилась на происходящем. Я мая 1950 г. поняла, что слежу за каждым движением Уолли, я поймала себя на том, что считаю. В отчаянии я попробовала думать о генерале де Голле, но от этого все стало еще хуже, много, много хуже.

– Боюсь, я перебрал пива, – сказал бедняга Уолли.

Утром мы с часок провели на реке, затем, закусив, прибрали в домике и пораньше подались в Лондон. Уолли высадил меня у моего дома в самом начале шестого.

В полночь – снова Дотти. Надела халат и впустила.

– Сэр Квентин погиб в автокатастрофе. Столкнулись лоб в лоб вчера вечером, – сказала она.

– А в другой машине? Кто-нибудь пострадал?

– Тех тоже насмерть, – ответила Дотти мая 1950 г. с раздражением, означавшим, что в настоящую минуту ей приходится разговаривать с дебилкой, не способной отличить ядро от скорлупки.

– Сколько было в другой машине?

– По-моему, двое, но дело в том…

– Слава богу, он умер, – сказала я.

– Потому что это доказывает убедительность твоего «Уоррендера Ловита».

– При чем здесь «Уоррендер Ловит»! Это совсем другое дело. Он был зло в чистом виде.

– Они все были там и ждали его приезда, – сказала Дотти.

Я выставила Дотти.

Сюжет «Уоррендера Ловита» и вправду был убедительным. То, что я в нем описала, хотя и отличалось от действительности, но могло произойти. Мой «Уоррендер Ловит» был убедительным, и мая 1950 г. я решила, что его первая глава, которая не давала мне покоя в домике Уолли, вполне сойдет в ее существующем виде.

На другой день в десять утра я позвонила мисс Фишер на Халлам-стрит. По ее словам, Эдвина мужественно перенесла страшное известие. У нее был врач. Все в порядке, Эдвина ведет себя очень спокойно.

После похорон ко мне подошла Берил Тимс и сказала так, чтобы услышала Эдвина:

– Вам придется как-то договариваться с леди Эдвиной. Собственность сэра Квентина отходит к ней, а акта на имущество в мою пользу нет.

– Эдвина, – сказала я, – миссис Тимс пришла выразить свои соболезнования.

– Я мая 1950 г. заметила ее присутствие, – сказала Эдвина.

И я покатила ее восвояси – прямую, в ее блестящем черном платье. Меня потрясло, что Берил Тимс выразилась почти теми же словами, что моя Шарлотта на похоронах Уоррендера.

От похорон и до того дня в конце июня, когда я сидела на кладбище и писала стихотворение, Дотти, не скупясь, выкладывала мне все новости о членах распавшегося «Общества».

– Мы хотели бы знать, – сказала Дотти, – о судьбе биографий. Им так и не довелось их прочесть.

– Эдвина уничтожила биографии.

– А она имела право?

– Полагаю, имела.

– Не ты ей случаем подсказала?

– Нет, она просто сообщила мне, что велела мисс Фишер уничтожить мая 1950 г. бумаги. Ничего интересного, да и негде их было хранить.

– Бедная Берил Тимс. Он обещал распорядиться имуществом в ее пользу. Ты знаешь, что Эрик Финдли вернулся к жене?

– Я не знала, что он от нее уходил.

– Ну, Флёр, он же бросил ее ради тебя. Так в его биографии. Ты, Флёр, состояла с ним в связи. Я своими глазами видела все это написанным черным по белому. Сэр Квентин мне показывал.

– Почерк был его?

– Нет, то есть, конечно, писал сэр Квентин, но с его слов. Под диктовку сэра Эрика.

– Так это ложь. Он все выдумал.

– Не исключено, – сказала Дотти, – что это и ложь мая 1950 г.. Хотя…

– Выметайся.

И далее в том же духе. Мэйзи Янг переболела нервным расстройством – за те несколько недель, что прошли между похоронами и моим памятным днем на кладбище. Клотильда дю Луаре отбыла во Францию и поселилась в каком-то монастыре – обрести свою, по ее мнению, утраченную душу. Дотти часто встречалась с отцом Дилени – он с радостью водил ее на состязания по борьбе и по-прежнему принимал «Декседрин». Миссис Уилкс возвратилась в семью, но каждый день ходила на могилу к сэру Квентину духовно с ним пообщаться. Я спросила у Дотти, ходит ли кто на могилу «Гвардейца»; Дотти ответила:

– Ну мая 1950 г., знаешь ли, самоубийство – смертный грех. Напрасно ее похоронили как христианку.

Весь тот июнь я часто видалась с Эдвиной. И с Уолли тоже. Он хотел провести со мной в Марлоу еще один конец недели, на этот раз повеселее, но по субботам и воскресеньям мне приходилось работать – писать рецензии и новый роман. Я знала, что скоро устроюсь на место с полной рабочей неделей.

Итак, я поговорила с полисменом на кенсингтонском кладбище, и наступила суббота, первое июля. В этот день для меня началась новая жизнь. Пришло письмо из великого и славного издательства «Триада», старой фирмы, специализирующейся на выпуске высококачественной литературы. Письмо было очень мая 1950 г. простое:

«Уважаемая мисс Тэлбот!

Мы были бы Вам признательны, если б Вы с нами связались и сообщили, в какой из ближайших дней Вы могли бы зайти в издательство.

Искренне Ваша

Цинтия Самервилл,

Издательство «Триада».

В свое время Эдвина упоминала про Самервиллов из «Триады» – она была знакома с их двоюродным дедушкой. По ее мнению, я могла бы получить у них работу. Сразу же вспомнилось, что и Солли говорил:

– Ты могла бы устроиться в «Триаду».

Я решила, что кто-то из них порекомендовал меня издательству, и на другой день проверила оба варианта. В то воскресенье мы не стали вывозить Эдвину на прогулку. Кажется мая 1950 г., шел дождь. Мы пили чай на Халлам-стрит. К этому времени Эдвина увеличила штат прислуги за счет представительного, крепкого малого, вдовца по фамилии Румпелл; до войны он служил дворецким в шикарном особняке, а в армии сделался старшиной. Он так ловко управлялся с карточками, что Эдвина могла задавать нам роскошные чаепития.

– Нет, с «Триадой» я не говорил, – сказал Солли, переворачивая письмо, словно в нем содержался тайный шифр. Эдвина, похоже, также ничего об этом не знала.

– Может, это по поводу вашей книжки, мисс Флёр, – заметил Румпелл, который стал здесь своим человеком. Более того, если верить Дотти, он «весьма сблизился» с мисс мая 1950 г. Фишер, и они на пару успешно «доят» Эдвину – это если верить Дотти, но, на мой взгляд, это не имело значения, поскольку с ними за Эдвиной был обеспечен прекрасный уход. Румпелл взял письмо. – Сдается мне, они хотят вашу книгу. Видите, они пишут «признательны». Обратно же, если вы ищете место, то хозяева никогда не бывают «признательны», это вы им признательны. Видите, вот здесь так и написано: «Мы были бы Вам признательны, если б Вы…»

– Господи боже ты мой, – сказал Солли, – я же посылал им «Уоррендера Ловита» четыре или пять недель тому назад. Совсем из головы вылетело.

– Надеюсь, им достанет признательности мая 1950 г., – прокрякала Эдвина.

До конца чаепития Солли рассказывал нам о троице из «Триады» – сестре и двух братьях, всегда и во всем действовавших в полном согласии.

– Но особых надежд не питай, – сказал Солли. – Может, речь пойдет всего лишь о месте. Они могли прослышать, что ты ищешь работу, и у них как раз оказалось свободное место.

– Что ж, и это было бы кстати, – сказала я.

Речь пошла не о месте. Речь пошла об «Уоррендере Ловите».

Знаменитая троица сидела в ряд за письменным столом – Леопольд, Цинтия и Клод Самервиллы собственной персоной, арбитры хорошего вкуса и belles-lettres.[25] У них, думаю, была одна мая 1950 г. душа на троих. Одинаковые скорбные серо-зеленые глаза, очень похожие продолговатые овальные лица. Самый младший, Леопольд, – ему было тридцать с небольшим – имел привычку слегка подпрыгивать на стуле, когда высказывался на волнующую его тему. Цинтия сидела совершенно неподвижно, сложив на столе руки. На ней было серо-зеленое платье – в тон трем парам Самервилловых глаз – с широкими, на средневековый лад, рукавами. У старшего, Клода, начинала пробиваться седина. На долю Клода выпало обсуждать со мной деловую сторону; он делал это голосом, исполненным столь извиняющихся и робких сожалений, что было бы чистейшей жестокостью выяснять или обговаривать с ним условия договора, который, как я с ликованием заметила мая 1950 г., лежал перед ним наготове.

Их длинный письменный стол сиял сплошной гладью – никаких пресс-папье, ручек, чернильниц, корзинок «Вх.» и «Исх.». Только мой «Уоррендер Ловит» перед Цинтией, папка с отзывами рецензентов – перед Леопольдом и договор – перед Клодом. Они словно позировали для группового портрета. Все было на месте, не хватало лишь Brandenburg Concerto[26] на заднем плане. Но я уверена, что продуманность их поз была только кажущейся. В «Триаде» до известной степени и вправду прибегали к постановочным эффектам, но, наблюдая на протяжении ряда лет, я установила, что в основе их коллективного образа на публику лежала чистейшей воды интуиция, если не гениальность мая 1950 г..

Они поднялись, чтобы поздороваться со мной, и снова уселись, а Леопольд при этом слегка подпрыгнул.

– Мы были бы рады опубликовать ваш роман, – сказала Цинтия. Сестра и братья в унисон улыбнулись – не широко, но благожелательно.

В ту минуту я едва ли поверила б, расскажи мне кто, что Цинтия держит в любовниках грузчика с Ковент-Гарденского рынка, Леопольд увивается за капельмейстером, а Клод успел жениться на богатой американской вдове, у которой было четверо детей от первого брака и двое – от него. Мне казалось, «Триада» возникла из ничего и, стоит мне уйти, в ничто же и возвратится.

Леопольд, похлопав по папке с мая 1950 г. рецензиями, заверил, что царящий в них разнобой возбуждает со стороны издательства самый острый интерес. Он подпрыгнул на стуле и заявил:

– У одних рецензентов роман вызвал отвращение, а другие пришли в восторг.

– Поэтому мы считаем, что у него будет небольшой круг преданных читателей, – сказала Цинтия.

– Его опубликование, разумеется, ничего нам не даст в коммерческом плане, – добавил Клод.

– Общее мнение таково, – сказал Леопольд, – что, хотя злокозненность Уоррендера несколько сгущена, вы подняли общечеловеческую тему. (Подскок.)

Я сказала, что, по-моему, люди вроде Уоррендера Ловита могут существовать в действительности.

Все трое единодушно со мной согласились. Я была уверена, что среди тех, у мая 1950 г. кого книга вызвала отвращение, находились Тео и Одри Клермонты, которые от случая к случаю рецензировали для «Триады»; спустя много лет я выяснила, что избыток рвения, с каким они пытались похоронить «Уоррендера Ловита», в конечном счете как раз и склонил «Триаду» в пользу романа.

Мне хотелось взять договор с собой и спокойно его изучить – вполне понятное желание. Но столь чудовищно уязвить кроткого, нерешительного Клода – на такое не смогли бы решиться ни я и никто из моих знакомых. Я подписала договор на месте, только посмотрела, есть ли факультативная клаузула.

– Условия опциона подлежат согласованию, – прошелестел он, как бы тайно надеясь, что мая 1950 г. я не переменю решения. И добавил: – Мы сочли такую формулировку наиболее тактичной.

Он сделал ударение на слове «тактичной», вследствие чего процедура подписания договора временно утратила такт.

На самом же деле договор был хорошим. Аванс в счет гонорара составил невиданную сумму в сто фунтов, без которых я не могла обойтись. Обращаясь непосредственно к Цинтии, я поведала им о близком к завершению «Дне поминовения» и очередном задуманном мною романе – «Английская Роза». Цинтия глядела на меня своими серо-зелеными глазами, Клод благоговейно вздохнул, а Леопольд дважды подпрыгнул. Так я стала постоянным автором «Триады».

Я растянула аванс до ноября, когда «Уоррендер Ловит» должен был выйти в мая 1950 г. свет. Ноябрь – плохой месяц для публикации, но романам-дебютам с неясными перспективами приходится уступать дорогу потенциальным фаворитам. Я правила гранки романа с чувством, что все это мне окончательно надоело. «День поминовения» был почти закончен, и эту книгу я в те месяцы любила всем сердцем.

Уолли свозил меня в Кембридж; если не ошибаюсь, это было в сентябре. Мы побывали в Грантчестере, на родине Руперта Брука.[27] «И часы на старой церкви стали без десяти три?» Часы на старой церкви стояли на без десяти три. По указанию администрации. Часы, Грантчестер, Руперт Брук и обычай все еще подавать мед к чаю мая 1950 г. вдруг показались мне отвратительными, о чем я поведала Уолли. Он не был таким уж бесчувственным.

– Меня-то, надеюсь, ты не включаешь в число своих мишеней, – заметил он.

В конце концов Уолли женился на Английской Розе, прекрасно разбиравшейся во всех placement[28] и дипломатическом протоколе, и стал предметом восхищения со стороны окружающих, включая детских нянек. Со временем Уолли сделался послом и обзавелся плавательным бассейном, вокруг которого всегда толклись важные лица со своими супругами, и Уолли от случая к случаю баловал их своим появлением: «Сию минуту удрал».

«Триада» отпечатала тысячу экземпляров «Уоррендера Ловита», надеясь продать пятьсот.

– Но можно рассчитывать на несколько благожелательных рецензий мая 1950 г., – сказала Цинтия по телефону. Ко мне на дом прислали фотографа – снять меня для суперобложки.

В конце октября вышел роман Лесли «Двумя путями». В нем фигурировала бессердечная женщина, объявившая войну бедному парнишке-кокни за привязанность нашего героя. Главная моя претензия сводилась к языку произведения. Лесли до такой степени не хватало умения передать характерный говор лондонца-кокни, что он обратился к фонетическому письму, а в моих глазах это было и остается художественным недостатком. «Чиво ж ето ты со мной изделаишь, гаспадин хароший?» – взывает у Лесли его юный кокни, хотя ему (поскольку читатель-то знает, что он кокни) всего и требовалось сказать: «Ты мая 1950 г. не можешь этого сделать». И прозвучало бы так куда достоверней, чем со всякими «чиво», «ето» и «изделаишь».

Как бы там ни было, на роман Лесли появились две рецензии, и Дотти их прихватила, чтобы мне предъявить. Рецензии были так себе, но все лучше, чем ничего.

Ничего и не появилось в первые две недели после выхода «Уоррендера Ловита». Это молчание меня огорчало, но не очень: я успела наполовину забыть о романе, настолько дорога была мне моя новая книга.

Как-то в четверг я пошла к Солли. Он обещал дать мне взаймы расплатиться за комнату – я ждала гонорар за несколько статей и мая 1950 г. рецензий. Вообще-то я еще задолжала зубному врачу, и его секретарша уже начинала терять терпение; я с утра до вечера не отвечала на телефонные звонки в уверенности, что это она так настойчиво меня добивается. Привратник страшно обиделся, когда я по внутреннему телефону попросила его всем отвечать, что меня нет дома. Он заявил, что не имеет привычки врать людям. Я объяснила, что «Нет дома» – не ложь. Формально он со мной согласился, но, судя по тону, продолжал дуться.

Солли, как обычно, сидел в окружении беспорядочной груды газет и журналов. Я сказала:

– Не люблю занимать. Но я скоро отдам.

– Нашла мая 1950 г. о чем беспокоиться, – сказал Солли, улыбаясь из ералаша периодики, разбросанной на столе и на стульях. Я заметила несколько еженедельников и еще «Ивнинг стандард», а затем увидела свою фотографию. Рецензии на «Уоррендера Ловита» появились повсюду – и все вполне благожелательные и очень большие. Солли сказал, что, по предварительным сведениям, то же повторится и с воскресными газетами. Под фотографией в «Ивнинг стандард» была подпись: «Флёр Тэлбот в уставленном книгами кабинете своей лондонской квартиры». Давно все это было.

Помнится, Тео Клермонт выступил с рецензией в одной из воскресных газет. Он утверждал, что книга, несомненно, значительна, но ее автор, вероятно, уже не сможет написать мая 1950 г. что-нибудь новое. Его пророчество не сбылось, потому что «День поминовения» доставил читателям столько же удовольствия, сколько «Уоррендер Ловит»; а после этого – «Английская Роза» и остальные романы, одни больше, другие – меньше.

И вот еще какая подробность того дня, когда я отправилась к Солли занять денег расплатиться за комнату, приходит на память: по возвращении меня у входа ждал мистер Алекзандер с «Ивнинг стандард» в руках. Он рассыпался в поздравлениях и пригласил зайти выпить с ним и его женой. Как-нибудь в другой раз, сказала я. Привратник тоже пребывал в возбуждении, не зная, как отвечать на звонки, и одновременно остолбеневший от моей мая 1950 г. фотографии в газете. Он не был до конца убежден, что я не замешана в чем-то противозаконном.

В тот же вечер, помню, ко мне заглянул Лесли. Поздравил с выпавшей на мою долю удачей.

– Конечно, успех у широкой публики… – Он не закончил предложения. – Ну, я-то всегда останусь твоим другом, – сказал он, словно меня выпустили на поруки.

Груда телефонограмм все росла. Одну пачку привратник вручил мне сразу же, вторая поступила вечером около девяти. Я взяла их с собой в постель, чувствуя себя несколько ошарашенной, и стала просматривать одну за другой. Среди тех, кому мне предстояло ответить, были мисс Мэйзи Янг, миссис мая 1950 г. Берил Тимс, мисс Цинтия Самервилл из «Триады», мистер Серж Лемминг, редактор критического раздела из «Образцового домоводства», литературный редактор «Ивнинг ньюс», мистер Тим Сатклиф с третьей программы Би-Би-Си, мистер Ревиссон Ланни и масса других, включая Дотти. Я перезвонила Дотти. Она обвинила меня в том, что я сама все это задумала и подстроила.

– Ты знала, что делала, – заявила она. Я согласилась, что с моей стороны имела место умышленная задержка, и сказала, что утром уезжаю в Париж.

На самом деле я укрылась на Халлам-стрит и провела у Эдвины несколько недель, пока не схлынул ажиотаж вокруг книги. Меня мая 1950 г. ждала работа. Успех – такая же тема, как и любая другая, а в то время я знала о нем слишком мало, чтобы рассуждать и отвечать на вопросы. За эти недели «Триада» уступила права на издание «Уоррендера Ловита» в Америке, на издание в дешевой массовой библиотеке, на большинство зарубежных переводов и на экранизацию романа. Прощай, бедность. Прощай, моя юность.

Давно это было. С тех пор я пишу со всем тщанием и всегда при этом надеюсь, что у моих романов серьезный читатель. Не хотелось бы думать, что мои книги читает всякая шушера.

Эдвина скончалась в возрасте девяноста восьми лет. Ее слуга Румпелл женился мая 1950 г. на мисс Фишер, и все ее состояние отошло к ним.

Мэйзи Янг открыла вегетарианскую столовую, которая процветает под эгидой миссис Тимс.

Отца Эгберта Дилени арестовали за непристойное поведение в парке и направили в исправительный центр. Дотти, от которой я в основном узнаю обо всех этих лицах, после этого потеряла его из виду.

Сэр Эрик Финдли умер, будучи в хороших отношениях со своими родными и прожив достаточно долго, чтобы заработать репутацию оригинала, а не психа.

Баронесса Клотильда дю Луаре тоже умерла в шестидесятых годах – в Калифорнии, где примкнула к какой-то высокоорганизованной религиозной секте. Если верить Дотти, она мая 1950 г. скончалась на руках у своего духовного наставника, восточного мистика.

О том, какова судьба миссис Уилкс, я не имею ни малейшего представления.

Но о ком скорблю, кого оплакиваю – это Солли Мендельсона. Солли, тяжело хромающего по аллеям Хампстед-Хита, Солли с его большим белым от ночных смен лицом. О Солли, друг мой, друг мой.

Дотти столько раз разводилась и выходила замуж, что я уже и не помню ее теперешней фамилии. Я живу в Париже; нынешний Доттин муж, корреспондент, привез ее с собой в Париж несколько лет тому назад. У нее осложнения с детьми и самый безобразный внук из всех, что мне доводилось видеть мая 1950 г., но она его любит. Когда ей бывает невмоготу, она поздно ночью приходит ко мне под окна и поет «За счастье прежних дней» – песню, которую французы не способны оценить в двадцать пять минут второго ночи.

На днях я заглянула к Дотти в ее маленькую квартирку, разругалась с ней – в отличие от нее я, оказывается, увиливаю от настоящей жизни – и, раздраженная, как это постоянно бывает, вышла во внутренний дворик ее дома. Несколько маленьких мальчиков играли в футбол, и мяч подкатился мне прямо под ноги. Я случайно ударила по мячу с той особой грацией, какой никогда не смогла бы добиться мая 1950 г., если б специально отрабатывала удар и старалась изо всех сил. Мяч взлетел высоко в воздух и приземлился точнехонько в объятия маленького вратаря. Малыш улыбнулся. И вот, достигнув полноты своих лет, отсюда я, благодаря милости божией, столь счастливо иду вперед.


[1] То есть выпущенную до перехода Великобритании на десятичную систему в 1971 г.

[2] Бес, демон (лат.).

[3] От французского fleur – цветок.

[4] Начало хрестоматийного стихотворения Мэри Хоуит про коварного паука и хитрую муху.

[5] Прозвище Королевской конной гвардии (по цвету мундиров).

[6] Чего-то (франц.).

[7] Нежность (франц.).

[8] Крупнейшая тюрьма в Англии

[9] «Оправдание своей жизни» (лат.).

[10] Неприятные четверть часа (франц.).

[11] «Превращение» (лат.).

[12] Лесопарк в северной части Лондона.

[13] «Я Жизнь мою мая 1950 г. мятежную пишу…» (шпал.). – Здесь и далее отрывки приводятся по изданию: Жизнь Бенвенуто, сына маэстро Джованни Челлини. Флорентинца, написанная им самим во Флоренции. М., ГИХЛ. 1958. Перевод М. Лозинского.

[14] Направление англиканской церкви, тяготеющее к католицизму; придает большое значение авторитету духовенства, таинствам, обрядности и т. п.

[15] Приз победителю ежегодных скачек на ипподроме в г. Челтнеме.

[16] Расстрига (франц.).

[17] Коронер – должностное лицо, разбирающее дела о насильственной или внезапной смерти при сомнительных обстоятельствах.

[18] У. Шекспир. Король Генрих IV. Часть I, акт V, сцена 4.

[19] «Роман с ключом» (франц.): роман, требующий расшифровки образов и ситуаций, заимствованных из реальной жизни.

[20] Свидание, встреча (франц.).

[21] По отношению к… (франц мая 1950 г..)

[22] Проявление силы, умения (франц.).

[23] Беседа с глазу на глаз (франц.).

[24] Артур Джеймс Бальфур (1848–1930) – премьер-министр Великобритании в 1902–1905 гг.

[25] Художественная литература (франц.).

[26] Бранденбургский Концерт (итал.).

[27] Английский поэт (1887–1915), писавший в романтических традициях; далее обыгрывается строчка одного из известных стихотворений Брука.

[28] Здесь: чины, ранги, иерархия (франц.).


documentbcdwxmn.html
documentbcdxewv.html
documentbcdxmhd.html
documentbcdxtrl.html
documentbcdybbt.html
Документ мая 1950 г.